ОГЛЯДКА

Старик Иоганн, седлай Пегаса!
Твори, божественный Моцарт!
Покуда спит еще Пикассо
И не юродствует соцарт.

Кузнечик, весело попрыгав,
Играй на скрипке и рожке,
Пока козлом не блеет Пригов
На золотом твоем лужке.

       НАВОДНЕНИЕ
        (Венеция, 2008)

                     Борису Херсонскому

Нептун вздымает свой трезубец –
И вот уж Пьяцца на плаву.
«Ужо тебе!» – кричит безумец
И кулаком грозится Льву.

Но пусть беснуется пучина,
Как зверь, ломающий вольер, –
В кофейне допивает чинно
Восьмую чашку капучино
Невозмутимый гондольер.

        ПАРИЖ

Грязна убогая таверна
И подавальщица пьяна.
Здесь пол прогнил, здесь пахнет скверно, 
И будет Франсуа, наверно,
Зарезан у того окна.

Его любовь, его баллада,
Заплачет толстая Марго.
Но время разума и лада 
Грядет – и чашку шоколада
Закажет здесь месье Гюго.
 

       КОШМАР

В глуши херсонской сон ему
Приснился: он в столичном мире,
И к Государю самому
Спешит в полковничьем мундире.

Лихач слегка навеселе.
Адмиралтейство. Арка Штаба.
У Самодержца на столе
Фет с предисловием Бухштаба.

          НА КУХНЕ
       (Москва, 1970)

«Россия навидалась всякого
В двадцатом веке...» – «И такого,
Чего ни в мыслях у Аксакова,
Ни в прорицаньях Хомякова...»

«О ужас: каждою кухаркою
В котле у дьявола вариться!..»
«Старик Белинский, кровью харкая,
И в страшном сне, как говорится...»

          ОПЛОШНОСТЬ

              Проклятый город Кишинев!..
                                    А. С. П.      

Имел Филипп Филиппыч Вигель
К любви несчастливый талант.
Он голым раз вошел во флигель,
Где жил с ним флигель-адъютант.

А там лежит нагая дева.
Тут Вигель понял, что он влип.
И на пути ломая древа,
Бежал сконфуженный Филипп.

Он нёсся, горестный любовник,
Не в силах поглядеть назад.
А вслед ему кричал садовник:
«Но, Вигель, пощади мой сад!..»

           БАСНЯ

В лесу, где правил Волк-мерзавец –
Да с незапамятных времен –
В своей постели умер Заяц,
Своею смертью умер он.

«Своею смертью? Погляди ты,
Какой обыденный финал!..»
«Отец Андрона и Никиты
И не такое сочинял».

     EXEGI MONUMENTUM

                   И назовет меня
                   всяк сущий в ней язык...

И гордый внук славян, местами
Порастерявший прежний форс,
И друг степей в буддистском храме,
И финн, отбывший в Гельсингфорс,

И ныне водкой убиенный
Тунгуз в поселке и в тайге,
И бард-грузинец вдохновенный –
В стихах на дружеской ноге.

             РИМ

Прозрачный воздух чист и нежен,
Непостижимо ясный свет.
С ним Петербург и даже Нежин
Не в силах сходствовать – о нет!..

Но всё же эти макарони –
Ничто в сравнении с лапшой.
И тезку на родимом троне
Благословил он всей душой.

         КОКТЕБЕЛЬ

Цикады пели до рассвета,
Не нарушая тишины,
В которой даже Мариэтта
Могла бы – как ни странно это –
Услышать слабый плеск волны.

Волна черна была, как вакса.
И раздавался голосок:
– Прими же из сандалий Макса
Пересыпаемый песок.

             1841

Над ним Казбек, как грань алмаза,
Сиял и сеял райский свет.

Но даже за стеной Кавказа
Спасенья нет, спасенья нет.

 – Повязку бы на оба глаза! –
Как умолял другой поэт.

    ШЕВЧЕНКО В ССЫЛКЕ
       (Казахстан, 1855)

                           Як понесе з України
                                  У синєє море…

И снится сладкий сон Тарасу:
Ревущий Днепр с родных полей
Смывает вражескую расу –
Уносит в море москалей.

Жиды из Жмеринок и Винниц
В нем тонут, как слепые псы.
И всюду гордый украинец
Смеется в пышные усы.

…В казарме грязь и бродит крыса.
Он просыпается в слезах.
И с чашкой смрадного кумыса
Над ним склоняется казах.

           ЗИМА

Мураново, Тарханы, Спасское
Укрыл невыносимый снег.
Всё умерло и стало сказкою –
Не вспоминай о нем вовек.

Оставь напрасные иллюзии.
Пей чашу горькую до дна.
Ночная мгла на холмах Грузии
Непоправимо холодна.

         ОСЕННИЕ ЛИСТЬЯ

                 Их тени благовонны...
                                      А.С.П.

Вас, облетавших с черных сучьев,
Воспел когда-то Федор Тютчев,
Но вы не канули во тьму.

Воображаю вас, живущих
Во благовонных райских кущах
И кланяющихся ему.

              ЯЛТА

Как скучно летом в душной Ялте:
Толпа матросов пиво пьет,
В ужасном грохоте и гвалте
Причаливает пароход.

Как много пошлых сантиментов,
Нелепых жестов, слов пустых...
Он презирает пациентов,
Но бескорыстно лечит их.

Он лечит насморк, лечит триппер,
Но лишь тогда и счастлив он,
Когда письмо от Ольги Книппер
Ему вручает почтальон.

ПОЛЬСКАЯ ИДИЛЛИЯ, 1889.

Коляска прикатила в Гродно.
Надменный пан, одетый модно,
Сошел, показывая хлыст
Жидам, спешащим в синагогу.
А во дворе через дорогу
Компания играла в вист.

С балкона улыбалась пани.
Старик в малиновом жупане
Ноздрями втягивал табак
И собирался к зятю в Краков.
Москаль поймал отменных раков
И нес их продавать в кабак,

Где шляхтич в бархатном берете
Сидел на низком табурете
И гладил двух массивных псов,
И водку пил, и то и дело
Ревел, что Польска не сгинела,
И слезы смахивал с усов.

   ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК

Гремит в трактире хор цыганский.
Солдаты строятся в каре.
И на коленях перед Ганской
Стоит безумный Оноре.

Взлетают вальдшнепы над лесом,
И услыхав их резкий свист,
В них целит с жутким интересом
Яснополянский беллетрист.

          ЭМИГРАНТ

Сижу в кафе на Монпарнасе
И пью игристое бордо.
И о моем последнем часе
Поёт Полина Виардо.

Вот так же воздух был сиренев
У Врубеля на полотне.
Иван Сергеевич Тургенев,
Молите Бога обо мне!